-- Гдѣ ты?.. а... легъ уже... Сдѣлалъ?
-- Убирайся! Говорятъ тебѣ, не хочу!.. Я вотъ мамѣ скажу!
-- Мать помираетъ, а онъ -- мамѣ! Грубіянъ!..
-- Не ругайся, говорятъ!
Было обидно, а главное дѣлалось страшно, что умретъ мама. И Ваня, уткнувшись носомъ въ подушку, потихоньку мусолилъ ее слюнями...
-- Спокою отъ васъ, висѣльниковъ, нѣтъ... О, Господи милосливый! Прости имъ, окаяннымъ! -- шептала кухарка и опять начинала храпѣть...
Днемъ, когда всѣ забывали про Ваню, онъ игралъ въ дѣтской и шопотомъ разговаривалъ съ игрушками, потому что жалѣлъ маму и старался не шумѣть.
Оловянные солдаты изображали полицейскихъ. Онъ ставилъ ихъ на полу на коврикѣ, а самъ вооружался жестяной саблей.
-- Гдѣ Алеша? -- сердито спрашивалъ онъ.
-- Въ тюрьмѣ сидитъ,-- шопотомъ же отвѣчалъ онъ за полицейскихъ