Въ пятнадцать лѣтъ вся жизнь кажется впереди и незамѣтно, съ какой быстротой летитъ черная птица нашей жизни. Въ пятнадцать лѣтъ не хочется оборачиваться и смотрѣть, что осталось позади...
Почему-же ты, мальчикъ, такой угрюмый, такой задумчивый и такъ рѣдко смѣешься?.. Надо быть веселымъ, жизнерадостнымъ и довѣрчиво открыть ясные глаза навстрѣчу жизни... Надо съ улыбкой на розовомъ лицѣ стоять на порогѣ жизни... Она вѣдь такъ прекрасна!..
Все пройдетъ, позабудется, но эти нѣсколько дней прожитой жизни -- никогда. Никогда! вплоть до самой смерти, все равно -- далеко она, смерть, или близко... Чья-то желѣзная рука записала эти дни незалѣчимыми ранами въ памяти и въ сердцѣ.
Прошло десять лѣтъ, цѣлыхъ десять лѣтъ... Но не закрылись раны сердца. Не закрылись! Часто, сидя за книжкой позднею ночью, весь углубленный въ чужую жизнь придуманныхъ поэтомъ людей, Ваня вдругъ отрывается отъ чтенія. Словно кто-то Невидимый трогаетъ ему сердце и проситъ о чемъ-то вспомнить... Медленный бой старинныхъ угрюмыхъ часовъ, лампадка, теплящаяся въ углу передъ образомъ, осторожные шаги и шопотъ въ другой комнатѣ, чтеніе вслухъ за стѣной, сонный дѣтскій лепетъ,-- можетъ быть, это вы воплощаетесь въ Невидимаго, который толкаетъ въ сердце и безъ словъ говоритъ: "вспомни!" И рождается вдругъ тревога въ душѣ и исчезаетъ все, что создалъ въ ней поэтъ-волшебникъ... Исчезаетъ красивый миражъ и вмѣсто него встаютъ эти нѣсколько дней собственной жизни... Съ такими жестокими подробностями!.. Словно все это было не десять лѣтъ, а только десять дней тому назадъ... Почему бой угрюмыхъ часовъ приноситъ съ собой гробъ, горящія свѣчи, черный катафалкъ съ серебряными кисточками? Почему шопотъ и осторожные шаги въ сосѣдней комнатѣ заставляютъ испуганно вздрагивать и наполняютъ душу ощущеніемъ непоправимаго несчастія? Почему сонный дѣтскій лепетъ воскрешаетъ синюю комнату, оловянныхъ солдатиковъ, кроватку съ рѣшеткой, красный огонекъ и кроткій ликъ Спасителя съ благословляющей рукою?..
Стоитъ только закрыть глаза, и кажется, что живешь все въ той же квартирѣ съ темнымъ коридорчикомъ, гдѣ есть дверь съ изломанной ручкой, слышишь стонъ матери, видишь бѣлую руку ея съ длинными тонкими ослабѣвшими пальцами, видишь Алешину спину и какъ онъ откидываетъ рукою пряди упавшихъ съ головы волосъ...
И мучительно заноютъ раны въ сердцѣ, нанесенныя чьей-то желѣзной рукою, и двѣ слезы тяжело упадутъ на раскрытую книгу, которая только сейчасъ еще заставляла смѣяться отъ восторга и радости, брошенныхъ въ душу душой другого человѣка...
Порывисто вскакиваетъ Ваня съ мѣста, встряхиваетъ головой и долго ходитъ взадъ и впередъ по маленькой комнатѣ. Ходитъ и отдается мукамъ воспоминаній о мамѣ и объ Алешѣ и все сильнѣе растравляетъ кровоточащія раны сердца...
Со стѣны смотрятъ на Ваню два портрета въ черныхъ рамахъ, и когда онъ поднимаетъ къ нимъ голову, то кажется, что и они пристально и пытливо смотрятъ изъ черныхъ рамъ прямо ему въ глаза... Словно они догадываются, о чемъ онъ думаетъ, этотъ угрюмый мальчикъ, и словно давно уже знаютъ, что должно случиться впереди...
-- Милые мои,-- шепчетъ Ваня и въ его шопотѣ столько нѣжности и одинокой тоски, что портреты оживаютъ: кажется, что и у нихъ въ глазахъ слабо мерцаютъ кроткіе отвѣтные огни...
Оживаютъ портреты!..