Вместе обедали и говорили о предстоящем деле, о разгроме никудышевского барака и убийстве Володи Кузмицкого. Павел Николаевич, выпивши несколько бокалов вина, почувствовал потребность к умным разговорам и остановился на любимой своей теме о пропасти между народом и интеллигенцией, так наглядно вскрывшейся в этой печальной истории с разгромами бараков и убийствами врачей и санитаров.
— Пропасть глубокая, боюсь, что бездонная… — грустно философствовал он, устремив неподвижный взор в бокал с вином. — Крепостное право… — пропасть правовая и экономическая… раз! Церковный раскол и сектантство… — пропасть религиозная… два! Язык народный и наш литературный — пропасть… пропасть творческая, художествен пая… три! Наука, литература, искусство — пропасть духовно-этическая… четыре! И что же еще осталось общим у нас с народом? И ничем не засыпешь этой пропасти и… свалимся мы в нее когда-нибудь…
— Туда нам и дорога! — неожиданно заметил с ехидной улыбочкой Ульянов.
Павел Николаевич вопросительно посмотрел на соседа.
— Это вы — серьезно или… шутите?
— Совершенно серьезно. И народ ваш, и интеллигенция слюнявая только задерживают нормальный ход истории и ее основу — классовую борьбу. Россия со всеми ее требухами может сослужить человечеству только одну-единственную службу…
— А именно?
— Хороший погреб пороховой для того, чтобы взорвать всю буржуазно гнилую Европу. И потому, чем больше накапливается у нас взрывчатого материала, тем выгоднее для исторического процесса.
Хардин укоризненно покачал головой:
— Какой же вы, Владимир Ильич, марксист! Маркс, насколько мне известно и не изменяет память, был против всяких неожиданных социальных взрывов, а вы… вы просто устарелый бунтарь!