— Кто вы такой и по какой надобности? — строго и негостеприимно спросил Иван Степанович, а фонарь на лицо незнакомое навел.
— Да нешто, дядя Ваня, ты не узнаешь меня? — спросил незнакомый, сверкнул кроткими большими глазами и показал белые зубы в улыбке.
И в этой улыбке было столько близкого и знакомого для Ивана Степановича, что он радостно воскликнул:
— Гришенька? Ты? Господи Боже мой!.. Не узнаешь тебя, родной мой!
Никита тоже теперь признал по голосу и бросился отворять ворота. Тоже обрадовался:
— Вот ведь как оно! За покойника считали, а он тут стоит!.. Чудны дела Твои, Господи!
Раскрылись ворота. Григорий с дядей Ваней трепыхались в судорожных объятиях и чуть не попали под въезжавшую телегу.
— Ах, Боже мой!.. А мать твоя все слезы давно выплакала… Что ж ты третий год весточки матери не дал? И не грех тебе…
— Так уж вышло… Потом сам поймешь…
Иван Степанович думал, что сидевшая в телеге женщина с мужиком обратно со двора выедет. Смотрит, а женщина тоже слезла. Спросил дядя Ваня Гришу на ухо: