И вот чуть только на небе первая зарница заиграет — у Никиты все готово. На дворе колокольчики побрякивают. Лезет по деревянной лестнице к занавешенному окошку, осторожно постукивает и, вздыхая, ждет ответа. Не сразу поймет барыня в чем дело, а потом рассердится:
— Что ты барабанишь? Три часа только…
— Ехать так ехать, ваше сиятельство… Ни слепня, ни комара по холодку-то…
Всю дорогу — разговоры про Никудышевку и про дела на барском дворе. Смешно Анне Михайловне: Никита с такой любовью и теплотой говорит об этих делах, словно не им, помещикам Кудышевым, а мужику Никите всегда принадлежала и теперь принадлежит Никудышевка.
Как рыба в воде чувствует себя в Никудышевке Никита, а вот старая барыня вместо радости только тоскует, плачет и сердится. Новый хутор, выросший за парком, — как нарыв на душе. Хотя баба, с которой связался Григорий, при ней и глаз не кажет, но у нее такой звонкий и острый голос, что от него никуда не спрячешься.
— Труба Иерихонская![320]
И как донесет попутный ветерок эту «трубу», все поджившие раны души раскрываются, и сейчас же — бессонница, мигрень и зубная боль… И вот не пройдет недели, как призывается Никита:
— Приготовь с вечера лошадей: завтра утром домой поедем!
— Что так? Говорила, месяц проживем, а теперь…
«Разя с ними, господами, поговоришь? Они сами не знают, чего желают…»