И все бурно аплодировали, а Марья Ивановна вскочила, ткнула папиросу в тарелку соседа и продекламировала:
Буди барабаном уснувших,
Тревогу без устали бей! — [348]
и поперхнулась, забыла, как дальше…
Когда начались эти похвальные речи, Пенхержевский очень смутился, но увидя, что бабушки за столом уже нет, успокоился и, выслушав все глупости, встал и произнес дифирамб в честь всей русской интеллигенции, неустанно борющейся за права всего человечества и всех народов, попираемых тяжелой пятой царского сапога, и поднял бокал за тот прекрасный день, когда русские и поляки дружным совместным напором повалят общего врага… Боже, что тут произошло!
И «шестидесятники» в лице тети Маши с мужем, и «либералы» в лице Павла Николаевича, и народники-революционеры в лице Марьи Ивановны и супругов Гавриловых, и «марксисты», чистые и нечистые, в лице Скворешникова, Кости Гаврилова и Ольги Ивановны — все, не ожидая будущего победного дня, потянулись с бокалами и братскими поцелуями к Пенхержевскому, олицетворявшему сейчас несчастную поруганную Польшу… Потом, желая ублажить представителя несчастного польского народа, пропели хором:
Еще Польша не сгинела… [349]
чем до слез растрогали пана Пенхержевского. Он подсел к фортепьянам и громко и победно заиграл «Марсельезу»[350], а хор подхватил. Пенхержевский запел по-французски, а остальные, не зная языка или слов, воинственно махали рукой, отбивая такт и крича вдохновенно:
Тра-та-та, та-та-та, та-та-та,
Тра-та-та, та-та-та, та-ра-ра!