Слегка морозило, и тонкий ледок на лужах потрескивал под ногами на панели. Небо было все в звездах, и чудилось, что это не осенняя, а весенняя ночь под Светлый Христов праздник. Тревожная суматоха пряталась в домах. В окнах загорались огни. На улицах начали появляться торопливые пешеходы и застучали колесами пролетки и коваными ногами рысаки. Показались люди стаями.
— Куда мы?
— А помнишь нашего друга Клеменца[620]? Он сейчас в Москве. К нему!
Подходили к памятнику Пушкину. Здесь сбилась толпа. Взлохмаченный оратор прилепился к Пушкину и кричал, махая своей шляпой:
— Мы не продадим товарищей за эту конституцию! Только в борьбе обретем мы право свое! Да здравствует вооруженное восстание!
— На какой черт теперь восстание? — произнес Павел Николаевич.
— А это, видишь ли, директива из Швейцарии от Ленина, — пояснил спутник.
Пришли и разбудили старика Клеменца. Поздравили — не верит!
Но с улицы доносился шум потянувшихся демонстраций: одни пели «Мы жертвою пали в борьбе роковой»[621] и шли с красными флагами. Другие шли с портретом государя и пели «Боже, царя храни!».
Поверил, наконец, и старый революционер Клеменц. Достал где-то вина, и они упивались и радостью, и вином.