Поймала раз его Лариса: затопил печку своим сочинением!
— Очищаюсь! — говорит.
— Три года, а то и больше, писал, а теперь печку топишь?
— Пять лет писал!.. Может быть, и всю жизнь прописал бы, женщина, если бы не узрил тебя в обнажении!
— Чаво болтаешь, и сам не понимаешь, Гришенька…
— Перешагнул я через все леса и горы жизни человеческой, а она, как пес злобный, гонится по пятам за мной.
— Не в себе он!
— Только бы не помер покуда…
Однажды взвалил за спину пещер[650] лыковый, взял бадожок черемуховый в руки и, поклонившись отчему дому, пошел куда-то. Не простился ни с кем.
Лариса в доме хлопотала, отец ее в поле был. Хватились, а Гришеньки нет. Ждали, искали. В деревне говорили, что по Алатырскому тракту пошел. Подумали, что в Алатырь к брату пошел, вернется. Но прошла неделя — нет, другая — нет. Послали письмо, справились, — не бывал.