Рассказчик снова замолк и стал ходить из угла в угол. Я ждал, а он медлил.
-- Чем же он кончился?..
-- Не хочется рассказывать... Оскорблять все то, что я тебе рассказал...
-- Встречались потом?..
-- Мы с Русалкой?.. Да не только встречались, а... Сразу не поймешь, надо уж все по порядку...
...В этот год были студенческие беспорядки, и я вылетел с волчьим паспортом из университета и попал в места не столь отдаленные. Русалка кончила институт и поехала в Москву учиться. Между нами шла горячая переписка. Едва ли когда-нибудь почтовое ведомство пересылало такое количество поцелуев, клятв, восторженных молитв, как это пришлось ему в этот год... Русалка, видимо, читала Шиллера[7], ибо именами всех его благородных героев называла меня в своих детски чистых и детски искренних письмах. Любовь разгоралась на расстоянии еще сильнее, чем горела раньше. Оба мы были в сладком поэтическом угаре, изнервничались и плакали над письмами. "Не могу больше жить в разлуке... Не могу!" -- кричали сердца на расстоянии двух тысяч верст друг от друга...
И вот однажды вечером, когда я, под влиянием близкой и у нас на севере весны, тосковал с особенной силой по моей золотоволосой и сероглазой Русалке, -- дверь растворилась, и я закричал от радости: предо мной стояла с картонками в руках и звонко смеялась, скаля блестящие зубы, моя милая Русалочка!..
-- Я не могла, не могла... Милый, милый... Если бы ты знал, как я истосковалась!
Все полетело к черту: стул, картонки, сумочки. Обнялись и стали целоваться... И оба смеялись, и оба радостно плакали, и не хотели больше выпустить друг друга...
Проклятый самовар, которого черт угораздил вскипеть именно в этот момент, разорвал наши объятия.