-- Я не имел вас ввиду... -- говорил я, чувствуя величайшее наслаждение от своей находчивости.
Сделавши несколько попыток повлиять на институтку в смысле ее духовного и нравственного усовершенствования, я только окончательно убедился, что она глупа, бессодержательна и пуста, как пошлый французский роман...
-- Я вам говорю серьезно, а вы -- улыбаетесь!
-- Право, мне скучно... Ничего не понимаю... И потом у вас ужасно смешно прыгает на голове вихор!..
-- Другому достаточно показать палец, чтобы было очень смешно!..
-- Что вы злитесь? Пойдемте лучше на пруд удить!
Я с сердцем бросал книгу в сторону.
-- Конечно!.. А еще лучше -- делать цветочки!.. -- говорил я и, прищуря глаза, смотрел на пустушку, а потом шел деловитой походкой в отдельный флигель, где и погружался в Спенсера[2].
Прошел целый месяц в мелких стычках... Я успел приглядеться к институтским особенностям Полины Владимировны и перестал поражаться ее глупостью и наивностью... Изредка я стал замечать в ней, чего раньше не видел: остроумие и женскую сообразительность, полную всяческих неожиданностей... Какое-нибудь слово, замечание или жест -- и я неистово хохочу... А потом думаю: "Что это? Ум, его меткость или просто детская простота?.. Случайность!" -- решаю в конце концов, а все что-то беспокоит... Боюсь всякой несправедливости.
Однажды мы сидели на балконе, выходившем в большой запущенный сад, и пили вечерний чай. Почему-то, не помню, зашел разговор о студенческих беспорядках, и дядюшка высказал очень оригинальный проект успокоить студентов: