-- Наверх, прямо, потом налево, первая дверь! -- крикнул ему кассир из своего окошечка и показал пальцем на лестницу.
Никифор защелкал каблуками опорышек по каменным ступеням лестницы и нашел дверь общего дворянского отделения.
В большом и высоком предбаннике стояли, как в больнице, в несколько рядов мягкие, накрытые простынями койки, блестели светло начищенные и сложенные в порядке тазы, белели новым деревом опрокинутые вверх дном и уложенные пирамидой шайки. Публики здесь было немного: на трех-четырех дальних койках сидели, как мертвецы в саванах, люди в белых простынях, а на некоторых -- лежали в приятном изнеможении, закинув руки за голову. На сером, аляповатой работы деревянном диване спал, поджав ноги в стоптанных ботинках, цирюльник, Иван Павлыч, человек с рыжими торчащими щетиной усами, -- и одной рукой на всякий случай держался за свои часы с цепочкой, а другую спрятал под голову. Около дивана возвышалось старое трюмо со столиком, а на столике лежала черная каучуковая гребенка с выломанными зубцами, в которых так много скопилось грязи, что никто из посетителей не решался этой гребенкой причесываться, и взяв в руки, сейчас же клал на старое место. Вдоль внутренней стены колыхалась похожая на широкий половик портьера, и за этой портьерой слышался смех и восклицания: там свободные банщики играли в карты и позванивали медными монетами. В узком пространстве между пологом и вешалками дремал Игнат, старый солдат, который хранил платье и вещи публики и был, кроме того, начальником над банщиками этого отделения.
Никифор вошел и осмотрелся. Первое, что было опять-таки очень приятно, -- это теплота, а второе -- чистота и обширность... Было похоже, что Никифор вошел к господам, а между тем он здесь -- на своем месте. Однако, Никифор не решился сесть на мягкую койку, потому что все-таки сомневался... Он заглянул под "полог" -- как он назвал мысленно портьеру -- и, увидя людей в красных рубахах, понял, что это -- свои люди и что их можно спросить насчет коек:
-- Поигрываете? -- спросил он.
Но никто не ответил: все были в азарте, сверкали белками глаз и стучали кистями рук по ящику, побивая "взятки".
-- Надо мыться, -- произнес Никифор, желая подойти к решению вопроса издали. Ему не хотелось, чтобы новые его товарищи поняли то затруднение, в которое он поставлен своим невежеством, но так как никто не ответил и на это "надо мыться", то Никифор спросил уже прямо:
-- Чай, на этих мягких-то местах нельзя раздеться?
-- Валяй! -- небрежно бросил кто-то.
Тогда Никифор, уже с сознанием права, расположился на одной из коек и начал раздеваться.