Но прошла неделя, и опять вышло то же самое: Никифор опять разбил окна, избил Таню, и она опять плакала от обиды и боли, а затем опять ждала Никифора и встречала его с такой радостью, словно ничего не было: ни этих побоев, ни мук обиды и оскорбления...
А потом это стало повторяться чаще и чаще. Но разница была в том, что Никифор с каждым таким случаем все меньше мучился раскаянием, переставал при этом чувствовать, что он теряет что-то самое дорогое и важное в жизни и, когда Таня, ластясь, вспоминала о своих синяках и побоях, то он начинал сердиться и говорил: "оставь!" таким тоном, в котором было больше раздражения, чем сознания своей жестокости и несправедливости по отношению к Тане. Но Таня крепко держалась за свое счастье и убеждала себя, что все это -- от любви, от настоящей любви, какой любят мужья своих жен.
-- Он у меня бешеный характер имеет!.. А все-таки я знаю, что он терзает меня от любви, -- говорила она, показывая портрет Никифора своей соседке Кларе, такой же, как она, девушке с желтым билетом, которую офицеры называли "Кларочка", а студенты -- "Кляриссима".
Клара -- это был ее псевдоним, а попросту она звалась Ольгой -- было завидно, потому что ее некому было терзать, и никто не любил ее никогда настоящей любовью.
-- Видный из себя мужчина! -- говорила Клара, рассматривая портрет Никифора, и со вздохом добавляла:
-- А у меня никого нет, и некого мне бояться...
Однажды Никифор застал Таню в слезах. Она не вышла, как всегда, с радостной и счастливой улыбкой встретить Никифора, и он подумал, что ее нет дома, и рассердился на то, что понапрасну "такую даль отмахал".
-- А где Татьяна? -- недовольно спросил он у Ариши, отворившей ему на этот раз дверь.
-- Плачет все она что-то... -- шепотом ответила Ариша и показала рукой по направлению спальной.
-- Это почему так? -- спросил Никифор.