-- То-то вот и есть!.. Да! Ну, поди в кассу и отдай паспорт... Скажи, что я велел записать!
И Никифор, действительно, стал стараться и скоро опять завел часы, и даже с эмалью, и цепочку с брелоками и опять купил кожаные калоши. Петьки не было, перестал Никифор стыдиться и скоро не уступал Петьке ни в ловкости, ни в хитрости...
Была поздняя осень. Небо было облачно, и ветер гнал по тротуарам снеговую порошу. Смеркалось теперь очень рано, поэтому с четырех часов появлялись уже в окнах магазинов огни, какие-то тусклые и печальные. Прохожие ходили торопливо и были неприветливы и раздражительны. Появлялись уже люди в шубах... В один из таких дней, под вечер, Никифор, ежась от ветра и холода, перебегал через улицу, возвращаясь из портерной, куда был послан за пивом. Когда он уже готов был скрыться в дверях бань, его кто-то окрикнул по имени и отчеству. Никифор приостановился и оглянулся.
-- Здравствуйте, Никифор Николаич! Не хотите и оглянуться...
Никифор с трудом узнал Таню. Она была худая и бледная, и все лицо ее было покрыто какими-то красными точками; глаза смотрели тускло, и не было в них прежней радости жизни. На Тане была кофта на вате, какую носят кухарки неважных господ, и рукава этой кофты были коротки и открывали красные кисти рук; на голове у Тани был серый платочек, а на ногах некрасивые разношенные башмаки.
Никифор сердито посмотрел, но узнав "Таньку", принужденно улыбнулся и сказал:
-- А! Мое почтеньеце! Как живете-можете?
-- Плохо, Никифор Николаич, совсем плохо... Что вы так на меня смотрите: нехорошая я стала?
-- Конечно, болезнь не красит человека...
У Тани навернулись слезы.