-- Они, мамочка, мертвые, а боров связан.
-- Все равно! Долго ли до греха? Иван Васильич! Подите-ка сюда.
Иван Васильевич услужливой рысью подбежал к окну. Он был "свой человек" и притом подчиненный, и потому Марья Петровна показывалась ему в тех же непринужденных, приспособленных для всесторонней вентиляции костюмах, как и мужу.
-- Что вы там все путаете? Не может быть, чтобы муж велел отправить борова! -- раздался женский голос, крайне недовольный.
-- Даю вам, Марья Петровна, честное слово, -- борова! -- приложив руку к сердцу, ответил Иван Васильевич.
-- С какой стати?.. Да и как везти его: он проколот вилами, надо не иметь сердца, чтобы трясти его двадцать верст.
-- Марья Петровна, вот подлинные слова Александра Алексеича: "борова -- в хутора, а всех остальных прикончить". Я готов вам поклясться, чем угодно.
В этот момент в растворенные ворота вкатил порожний тарантас, запряженный парою карих земских лошадей, с колокольчиками под дугою, и коренник, почуяв близкое присутствие пожарных лошадей, заржал звонко и весело, а трясшийся на козлах мужик Павел огрел его больно кнутом и закричал:
-- Баловать!
Коренник не успокаивался, подплясывал ногами и продолжал ржать. Тогда Павел рванул вожжи, и лошадь, подняв высоко свою морду, стала грызть железные удила, сверкать белками глаз и раздувать ноздри.