Только водой из колодца разлили... Как и селезни, ничего не видят и не слышат...
-- Да, вот она, любовь, от-что делает! Со всей тварью земной это происходит, -- изрекал мельник, а Корней надо мною подшучивал:
-- Ты, поди, ентаго сладкого греха не знаешь? Погоди ужо! Вроде как селезень, одуреешь от этого бабьего приману...
А я уже одурел: и охота не мила, поскорей увидать Груню хочется... Как увидал всплывшую над водой мельницу -- вся душа запела от радости и ожидания. Груня на бережок вышла встретить. Переглянулись и улыбнулись друг другу вороватыми улыбочками.
-- А мы давно ждем! У нас самовар готов. Палаша пирог вам испекла...
Отогрелись, напились и наелись. Мельник с Корнеем на печь полезли отсыпаться, а я до самого вечера на Груню охотился: все неожиданных встреч искал, чтобы как-нибудь приблизиться, словом ласковым обменяться, осторожно приласкать, свое тайное перед ней раскрыть... А все ничего не выходит: улыбнется да в сторону. Поймал за руку, поборол свою робость и потянул к себе -- поцеловать решился, -- нырнула под мою руку, тихо засмеялась и таинственно так сказала, словно только подумала вслух:
-- Нашел место целоваться! Кругом люди ходят...
Хитренькая: в избе, при других, точно и смотреть на меня не хочет, а встретимся на крыльце, в сенцах или на дворе -- сама заговаривает, а в серых глазах так смех и скачет. А я все больше селезнем становлюсь. Пошла в погребицу за молоком, я тут как тут. Вылезла из ямы с полным балакирем[4], а я не выпускаю:
-- Поцелуешь, пропущу!
-- А как я молоко пролью, кто отвечать будет?