-- Ах, ты, Боже мой милостивый!
Человечек остановился около одного из столбов, снял с руки варяги [Варяги -- грубые рукавицы.] и долго возился с жестяной коробочкой из-под монпасье, набивая задрогшими руками цигарку из газетной бумаги. Когда ему удалось наконец закурить, он стал маяться на месте, попыхивая в темноте огоньком цигарки, как маленькая молния вспыхивавшим и по временам озарявшим острый нос и побелевшие усы и сейчас же погасавшим...
Теперь не так жутко на этой широкой ровной дороге с вереницею убегающих вперед и назад столбов. Как живая, непрестанно гудит проволока и напоминает о том, что столбы бегут в город к людям...
А вот и люди!..
В притаившейся тишине близкой ночи глухо доносится далекое бульканье бубенчиков...
Насторожился одинокий человечек... Что-то пугает его: отошел с дороги под березу и, прижавшись к толстому дуплистому стволу ее, исчез в белесоватой мгле... А бульканье бубенчиков все ближе и ближе... Кто там едет с колокольчиком?.. Боится одинокий человечек колокольчиков, как затравленный волк лая гончих...
-- Ах, ты, Боже мой милостивый... Слава Тебе на небеси!..
Человечек вышел из-под березы на дорогу и, похлопывая о бока руками и притоптывая ногами, стал дожидаться: теперь отчетливо доносился шум приближающегося обоза... Это целый оркестр: скрип и визг тяжело нагруженных саней-розвальней [Сани-розвальни -- низкие и широкие сани без сиденья с боками, расходящимися врозь от передка.], немолчный говор разноголосых бубенчиков, хруст снега под ногами лошадок и обозных, лошадиное усталое пофыркивание и глухие людские голоса, тяжело понукающие измученных долгим переходом покорных животных:
-- Ого-го-го! Милая!..
-- Слава Тебе на небеси! -- прошептал одинокий человечек и весело заплясал по снегу мохнатыми ногами...