-- Ножик для хлеба есть, а больше ничего... Да вы не сумлевайтесь!..
Одинокий человечек вывернул карманы шинели...
Вожатый подошел, старательно ощупал его со всех сторон и покряхтел... Ножик взял себе за пазуху.
-- Ничаво нет...
-- Я не душегуб... Я мухи не трону, господа поштенные, а не то что...
-- Ну, Бог с тобой!.. Лошади задрогли... Но! Милые!..
Заскрипели передние сани, движение быстро передалось по всей линии застывшего обоза, и снова безмолвная зимняя ночь нарушилась своеобразною музыкою: опять бубенчики, скрип саней, фырканье лошадок и глухое выкрикивание "ого-го-го", в котором, казалось, отражалась вся тягота мужицкой жизни...
Темная ночь обнимала снежное море. Горизонты казались мрачными пропастями, телеграфные столбы маячили, как убегающие гуськом в темноту люди... Скрипели сани, булькали бубенчики, и казалось, что никогда не будет конца этой дороге с ухабами, с телеграфными столбами, с монотонным жалобным воем телеграфных проволок... Прошел час, другой. Обоз медленно полз в гору, люди в глубоком молчании шагали рядом. Николай по временам бранил передовую лошадь, кряхтел, хлопал рукавицами и говорил:
-- Морозит... В избу бы, в тепло!.. Щей бы горячих!..
-- Щей?.. Еще бы!.. -- соглашался путешествующий и отирал запушенные снежной пылью усы.