Я встряхнул головой и начал речь. Никогда в жизни я не был так красноречив и никогда не горел так в своих словах, как в этот раз. С дрожью в голосе я говорил о зле, опоясавшем железным кольцом всю землю, с страстным порывом призывал всех к битве с этим злом, со слезами в глазах бичевал всех, не исключая себя, вызвал перед слушателями образ моей любимой, погибшей в бою женщины и, на память читая ее прощальное письмо к матери, неожиданно для себя разрыдался… Гром рукоплесканий перемешался с криками «тише!», с моими рыданиями, с встревоженными голосами девушек, не знавших, как и чем выразить мне свои симпатии и со всех сторон протягивающих мне руки со стаканами простой и сельтерской воды. Кто-то требовал доктора…
— Голубчик, что с вами?!.
Кто это? Такой нежный, ласковый голос, готовый оборваться слезами…
— Не знаю, Зоя!.. Ничего не знаю…
— Не надо, Геннадий плакать…
— Да, да… Я не буду… Я не знаю.
Я вскинул глаза на Зою: она отирала платочком слезы, и всё лицо ее пылало огненным румянцем.
— А вы-то что, Зоя Сергеевна…
— Не знаю… Вы так говорили… У меня всё время прыгали эти глупые слезы…
Нас окружили плотным кольцом и нельзя было уйти…