— Никак нет, никакой записки не оставляли.
— А куда уехали?
— Не могу знать.
— В Ниццу, — подсказал чей-то голос из-под лестницы.
Ну, что ж, дай ей Бог счастья. Сама отвернулась. Насильно мил не будешь, говорят.
Влез на ялтинские горы, окинул бирюзовые морские равнины и почувствовал себя так, словно всё это: и горы, и безграничные морские равнины, и белеющие паруса судов на горизонтах, — всё-всё подвластно мне. Широко повел рукой и запел: «На воздушном океане, без руля и без ветрил»… На обратном пути забрел в сад. Здесь уже играла музыка. Пестрая толпа колыхалась на главных аллеях, такая нарядная, жизнерадостная толпа. Все рады и счастливы. А может-быть притворяются, что счастливы. Оркестр играл из «Кармен» мое любимое: «Любовь свободна», и я невольно подпевал игривой песенке и покачивал тростью. От этой песенки вспоминалась гибкая, красивая Калерия и хотелось простить ей все ее любовные прегрешения. Всё это — в прошлом; теперь она будет только наша: моя и маленького султана. А ведь по натуре она прекрасная женщина, яркая, живая, жизнерадостная, умная. Всё пугает несоответствием наших возрастов. Чепуха какая! Мне двадцать-два скоро, а ей — двадцать-пять… Вспомнил, как заставил Калерию хохотать по этому поводу остроумным примером, не мной, впрочем, придуманным:
— Мужу двадцать, жене шестьдесят лет. Во сколько раз жена старше?
— Ну, в три раза.
— Пройдет двадцать лет, сколько будет той и другому?
— Мм… мужу — сорок, а жене — восемьдесят.