И стала смеяться. Какой-то особенный смех был у нее: от него кружилась голова, словно от шампанского. Словно яду приворотного выпил я с цветов сирени! Сижу и все не могу поверить, что рядом — она, Леокадия… И она, и не она! Та была скромная, застенчивая, хотя веселая и радостная, а эта очень уж смелая; та держала глаза больше опущенными, а эта сверкала ими в темноте, как черными огнями; та больше улыбалась, а эта смеется и хохочет, и от этого смеха палит все тело греховным ядом…
— Как вы изменились! — тихо говорю ей.
— В какую сторону? В дурную или хорошую? — спрашивает, а сома опять меня сиренью по руке.
— Не знаю…
— А ужинать, господа, будем? — неожиданно спросил полковник, и Леокадия Павловна опять стала смеяться.
— Вы стали такая… веселая!
— Я одиннадцать месяцев тоскую и только один месяц бываю в году веселой.
— Почему?
— Очень долго рассказывать. Да и не интересно! — вздохнув, ответила Леокадия Павловна. — Так вы, полковник, проголодались?
— Немного.