Торопились поскорее и подальше уйти от железных путей. Уйти за лесок, что расползся по косогору впереди. Когда очутились в леске, который закрыл все эти ужасы, выбрали сухонькое место под деревом и стали закусывать. Весело щебетали вокруг птицы, по оврагу звенел торопливый, как горный ручей, сток талой воды, пахло грибом и сырой землей.
— Вон и святочек глядит!..
Спиридоныч потянулся и сорвал фиалку.
— Божий глазок…
А Паромов вспомнил глаза Вероники.
— Везде, брат, растут… И на кровях, и на могилках… Не разбирают.
— Везде, Спиридоныч. Хорошо это ты сказал. И на могилах растут. Вероника тоже такой цветок. На могилах вырос он. Такой странный, огромный и душистый цветок с светящимся во тьме сердцем. Затопчут сапогами, на которых грязь с кровью.
— Откуда это у тебя колечко новое на руке? Незаметно раньше было.
— Колечко-то? — вздохнув, переспросил Паромов.
— Не сестрица ли на память отдала?