Борис отомкнул дверь: со стариком стоял еще человек, лицо которого показалось знакомым Борису.
— Не узнаешь? Этак ты, пожалуй, мог бы убить меня, если бы заглянул давеча в баню…
— Сын! Петруша! — подсказал старик Соломой — ко, с нежностью посматривая на рослого красавца.
— Петр? Ты?
Обнялись и расцеловались.
— Попутчик тебе, Борис: тоже пробираюсь в Крым. Эх, Володьки-то нет! Втроем бы опять очутились…
— А он?..
— А ты разве не знаешь? Поймали нас: я убежал, а его расстреляли… Мы…
Дикий нечеловеческий крик оборвал слова Петра, и тут только Борис, растерявшийся от неожиданного визита, вспомнил о Ладе. Но было поздно. Лада схватила смысл страшного разговора и поняла, что говорили об ее Володечке. Все растерялись. Старик сейчас же ушел. За ним, обменявшись глазами и жестами с Борисом, вышел и Петр. А в сторожке настала ночь скорби и стенаний над последней сказкой жизни, в один миг и одним словом так жестоко разбитой страшным вестником… Пришел вестник от пустыни[392] и сказал: «Твой муж был жив и любил тебя, но вот пришел ветер от пустыни, и у тебя нет больше ни мужа, ни любви!» Это было такое исступленное бешеное страдание, такой бунт души, не желавшей примирения со смертью любимого человека, что даже Борис, привыкший ко всевозможным картинам человеческих страданий и отчаяния, растерялся. Он просто не думал, что так безграничны и страшны могут быть эти страдания.
— Нет! Нет! Не хочу! Не верю! — кричала Лада кому-то, трепеща в судорогах. — Володечка, ты жив! Жив! Жив! Это неправда? Бог! Это неправда?