— Кто же Христос и кто Иуда?
— А скорее напоминает Петра, отрекавшегося от Христа во дворе первосвященника Каиафы[395].
Говорили и не понимали друг друга. И потом сами запутывались в своих мыслях и чувствах и от этого погружались в тяжелое молчание, рождавшее ощущение полного одиночества, полного отчуждения от всего мира. Оставалось вдруг круглое одинокое «Я» и больше ничего. Нигиль!
А в доме шло свое. Там было похоже на библейскую легенду о «Блудном сыне»[396]. Роль блудного сына выпала на долю Петра. И отец, и брат Павел чувствовали себя хозяевами, единым отцом блудного сына Петра: не знали, чем угостить и как проявить свое подогретое вином внимание и расположение. И это оставляло неприятный осадок на душе Петра. Разве он не такой же сын? И разве он сам не мог бы угощать брата? Почему именно он должен разыгрывать роль несчастного блудного сына, а Павел чувствует себя господином в доме и проявляет неуместное покровительство? И делает это он с какой-то не подлежащей никакому сомнению правосознательностью. Точно вся правда и вся истина — только на его стороне, а Петр должен до смерти раскаиваться, что сделал непоправимую глупость и ошибку. Петр вовсе этого не чувствует, и ему все это «было бы смешно, когда бы не было так грустно»[397].
— А здорово мы вас, Петя, потрепали? Вот то-то, брат, и оно-то, брат!
— Что ж, радуйся и веселись! Нас рассудит история, только история.
— Народ уже сказал свой приговор, а история дело темное.
— Народ? Какой народ? Народ и нас встречал цветами да молебнами.
— А потом? Когда вас раскусил?
— Что ты подразумеваешь под этим «раскусил»?