Изрешетил дядю Троцкого пулями и потирает руки. Да, глаз еще достаточно верен, а левая рука… можно обойтись с одной правой! Лада чувствует его мысли, его вспыхнувшую новым огнем жажду кровавого отмщения и ненависть, в которых начинает потухать огонь любви, и это приводит ее в отчаяние:
— Ты, кажется, опять начал верить в победу?
— Да, верю!..
Ухмыльнулся, поет: «Это будет последний решительный бой»[414], — и поясняет:
— Мы отмстим. О, как мы отмстим этой подлой сволочи! Будет и на нашей стороне праздник.
— Ты все еще не упился кровью и слезами?
— Бабьи разговорчики. От Москвы до Петрограда на телеграфных столбах будут висеть предатели…
Только злоба и ненависть. Только жажда кровавого отмщения. Потонула в них вся идея борьбы. Забыта. Кровавая бойня сделалась профессией, отравила своим ядом души человеческие. И таких множество. Скучают в мирной обстановке безмятежного существования. Лада смотрит на Бориса странными глазами: точно другой человек!
— Ты что на меня так смотришь?..
— Страшный ты… И все вы страшные: и красные, и белые… Я не люблю ни тех, ни других…