Торопливо одевался, сам не зная еще, зачем и куда он торопился. Надо было торопиться, а куда и зачем — неизвестно. «Ничего неизвестно. Ничего!»… Неожиданно растворилась дверь. Даже испугался: перед ним с искаженным мелкими судорожными подергиваниями губ лицом и странными потухшими глазами стояла в одной сползшей с плеча сорочке Лада и кротко и ласково говорила:
— Володечка! Ты собираешься? Не уходи!.. Ради Бога, не уходи.
Она села на диван и опустила голову. Была похожа на сумасшедшую Офелию[421].
— Смотри: я тебя люблю… Я сама не знаю, что это такое…
Толкнулась скорбь и жалость в душу к Владимиру. Она такая несчастная, такая скорбная, что в душе уже нет ни оскорбления, ни злобы, а только одна жалость!..
— Почему вы с Борисом не сказали мне, что вы любите друг друга? Я все понял бы и… что ж делать? Простил бы тебя… ушел бы… опять.
Лада вся вздрогнула и схватила его крепко за руку:
— Нет, ты не уйдешь!.. Нет!.. Я тебя так люблю… Я тебя долго ждала.
— Но ведь ты любишь Бориса? — сказал он отвернувшись.
— Бориса?.. Я не знаю, Володечка… Я и тебя люблю… Ты не веришь? Может быть, я тебя люблю даже больше… Я не знаю… Верно, я схожу с ума… Приласкай меня!.. Ну, вот… я заперла комнату… никто не увидит… Иди ко мне!