— Я тоже воображал, что все это есть…
— Воображали?
— Ну, да. Если можно вообразить, что тебя любят, то можно вообразить, что есть жена, дети и прочее, — иронически произнес из-под руки Владимир.
— Бог с вами! Что вы говорите… Вы такой хороший, честный и добрый…
— Разве когда числишься по паспорту женатым, то нехорошо и бесчестно полюбить… другую… Вас, например?
Странно: Владимиром овладевал Мефистофель[462], и ему хотелось издеваться над самим собой, над своей любовью, над любовью Вероники к Борису. Правда, которую он знал о своей жене и Борисе, — вливала яд в его душу и отравляла ее жаждой делать больно всем: и Веронике, и Ладе, и Борису, и самому себе.
— Вы думали, Вероника, что мое чувство к вам, о котором вы успели забыть, было неглубоким, а ваши чувства к Борису и его к вам — глубже моего? К сожалению, не изобретено еще такой меры, чтобы измерять глубину любви…
— Владимир! Зачем вы такой… злой? — с мольбой прошептала Вероника.
— Потому что я вас люблю, Вероника…
— Боже мой!.. Зачем вы… мне…