Астанчи повернул ко мне лицо, кивнул как бы в знак согласия головой и стал тихо рассказывать:
—- Это было зимой. Мы с Толтак-баем во время одной поездки остановились ночевать у одного торговца. На второй день утром я пошел во двор кормить лошадей. Было морозно, серебряный иней покрыл деревья. Чирки, как новые сапоги, скрипели. И лошади ходили по двору, так же как в новых сапогах. В это время по берегу шел Акпаш. Торговец выбежал на улицу и крикнул: «Мой, Акпаш, хороший мой, иди сюда, пироги будем кушать, вино пить, блины будем
кушать». Акпаш поблагодарил, но отказался зайти в дом. Торговец привел его силой. Когда я вернулся со двора, то Акпаш уже сидел за столом пьяный, едва ворочая языком. Он говорил: «Насильно дочь не отдам». А торговец ему возражал: «Выпил, нечего теперь отговариваться. В моем доме не было и не будет обмана. Это тебе не торговля. Это человек. Вот и свидетели есть».
Астанчи замолчал и глубоко вздохнул.
Астанчи любил Шолбан. И я это понял только в лесу.
Бедный Астанчи, выросший без отца и без матери, с восьми лет живущий в людях, — он был рабом, он не знал никогда ласки. Он полюбил хорошую девушку. Но между ним и девушкой встал, как непреодолимая колодина, его хозяин — Тоспан. И Астанчи должен был молчать и скрывать свои чувства.
Мы возвратились к Тоспану, Алексею и Николаю. Вскоре пришли вышедшие из улуса пешком. Тоспан отрядил меня, Астанчи, Николая и Кастенчи, чтобы мы, под видом рыбаков, пошли к Акпашу.
Тихо и осторожно крались мы сквозь чащу к юрте Акпаша. Пятидесятилетний Кастенчи, оставивший молодость и силу на пашнях, покосах и пасеках Толтак-бая, тяжело дышал, едва поспевая за нами.
Чуткие собаки все-таки услышали нас и залаяли. Мы торопливо подошли к дверям юрты Акпаша. Кастенчи открыл дверь и вошел первый.
В юрте у шаала пылал костер. Было светло и жарко. В переднем углу, сидя на скамейках, ужинали дети Акпаши. Сам он, белоголовый старик, сидел на низенькой скамейке, утирая подолом холщевой рубашки потную грудь. Пожилая женщина ухаживала за детьми.