Медленно покачиваясь, он начал свой рассказ.
- Тогда я пошел на Мрас-су искать работу и там нанялся к Толтак-баю. Богатый это был человек. Его амбары и тастаки* (*Тастак — хранилище хлеба в лесу) даже в голодные годы всегда были полны хлеба, меду, сушеного мяса. Говорили, что у него был целый мешочек денег, а золото он прятал в скалах, покрытых мхом. Бумажные деньги он хранил под полом в старом чирке. Я сам однажды видел, как он доставал этот чирок из-под пола.
Зачем, черт, берег деньги? Зачем прятал деньги? Может быть, думал: после смерти, на том свете понадобятся? Сколько же он схоронил трудов бедных людей в скалах, в дуплах вековых деревьев? Последние силы оставил я у этого Толтак-бая.
Шестидесяти лет не прожил — и вот уже я старый. Не шутка жить у Толтак-бая: день и ночь работал, а досыта не ел. Мяса много, меду много, пшеница есть, а мы утром с чаем ели толокно, в обед толокно и ужинали толокном. Редко-редко лапшу варили, но давали ее по горстке.
Мой новый хозяин говорил смирным голосом, зря как будто не кричал на человека, и я сначала сердился, что его Толтак-баем звали. Почему не называть человека его именем? И я звал хозяина дедушкой Иваном. Астанчи смеялся: поживешь немного и ты скажешь: «Толтак-бай». Правду он говорил. Есть пословица: «далеко камень лежит — золотом блестит, ближе подойдешь — черный камень найдешь». Она, как и Астанчи, правду говорит. Астанчи хорошо знал Толтак-бая, насквозь его видел. Родители Астанчи умерли, когда ему было десять лет, и с десяти лет он был рабом Толтак-бая. Сытые лошади Толтак-бая стояли у стога, — голодный Астанчи таскал на себе дрова и сено, чтобы согреть хозяина и накормить его лошадей и коров. И в двадцать лет молодой Астанчи согнулся, как хилое дерево.
Я полюбил Астанчи. Мы спали с ним на старой кошме рядом, кладя под голову чурку и одеваясь своими холщевыми шабурами.
Однажды мы пололи пшеницу. Нас было человек десять.
Толтак-бай и его жена Карга лежали в тени деревьев. Они разговаривали, смеялись. А мы, боясь их, работали, не разгибая спины. Солнце приближалось к закату. Наши руки уже одеревянели. Перед глазами порою роились блестящие искорки, временами расстилался мутный сумрак.
Толтак-бай на закате отправился со своей женой домой.
Мы вздохнули, словно новое солнышко взошло. И тут же, где работали, сели и стали дремать. Перед нами струилась Мрас-су. Она уходила вдаль, становилась уже, потом обрывалась, исчезала. Моя голова, как неживая, падала вниз. И сам я словно срывался — вслед за нею — с высокой скалы.