-- Качать!
Несколько мужиков бросилось к столу, схватили Виктора за тулупчик и валенки, потащили. Тут Виктор рассердился, замахал огромными ручищами, и тулупчик на нем затрещал. Нелегко такого дядю сдвинуть с места!
-- Отпустите, черти, чего схватились? Надо еще четырех человек выбрать, говорите -- кого? -- крикнул он и его отпустили.
На другой день, как половодье, гудел комитет: валил народ со всей волости; бежали из деревень солдатки насчет пайков, хлеба; мужики насчет леса, земли; сын с жалобой на отца, что отделил его и ничего не дал.
Виктор сидел, навалясь на стол широкой, как дверь, грудью, и голос его гудел уверенно. Для одних были ласковые нотки, для других грохотали камни, и* тяжелые его слова падали иному на голову как кулаки.
-- У тебя новая изба, зачем тебе лесу? Другую ставить, сына отделить? Подожди, я сначала дам тому, кому жить негде и лошади нет, чтобы вывезти бревна. Лес надо беречь, зря не тратить, а то за сорок верст не всякому будет сподручно за бревном ехать...
И мужик, уходя, дорогой бранился, а ночью тайком возил. Но у Виктора рука твердая и у него, везде глаза и руки. Он выбрал уполномоченных по деревням. А они переписали кому и сколько надо лесу, отвели делянки и поставили сторожей.
Да, у Виктора много не пожадничаешь, он многим прищемил хвосты, а бревна Антона он отдал солдату, мужу Лукерьи, который только что пришел с войны и не имел лошади. Это был для Антона большой удар, и многие из волости на Виктора подняли ропот. Но Виктор знал, что делал.
-- Тебе паек? А кто у вас богаче всех в деревне? Мохов, кажется? --спрашивает он бабу.
-- Да, батюшка, Мохов,-- отвечает солдатка, вдова.