-- Ежели бы я здесь не работал, и у меня был хлеб, я не поглядел бы на мельника и навозил бы себе бревен на избу и дров на два года!-- говорит Виктор.
-- Вчера поехали демонские, а он накрыл их, составил протокол и отобрал у них топоры.
-- Дураки деминские, не могли его долбануть обухом,-- бросил сверху Виктор.
-- И чего теперь делается, хотя бы закон какой был, а то ничего не знаешь... Всяко приходится думать... Долбани его дьявола, а за него потом так притянут, только держись! Узнаешь потом учредиловку!-- чешут головы мужики.
-- Война тоже! не знаешь, за что воюешь, одна страда... Кабы не было войны и нужды бы не было...
-- Да, уж эта война! Как воевать, так первого мужика тянут, а как станешь просить земли -- погоди, да потом, да что учредиловка скажет, может еще с выкупом! Водят нашего брата за нос. С выкупом! А где деньги на выкуп? Выкупит, пожалуй, мельник, а нам не на что выкупать.
-- Кто придет с войны, пожалуйте к богачам в работники -- вот тебе и земля!-- говорит Виктор, постукивая топором.
VI
Дома у Виктора давно нет муки, семья живет одной картошкой. Картошку нельзя всю съесть, нужно оставить на семена. Жена толкует Виктору каждый день о том, что пора бы принести муку домой. Каждый раз Виктор обещает завтра же попросить муку у мельника. Одно "завтра" сменяло другое "завтра", а Виктор являлся домой без муки и оправдывался тем, что никак не может мельника повстречать. Мельника Виктор видел ежедневно, но у него нехватало решимости заговорить о муке. Пусть мельник, ежели у него есть совесть, сам вспомнит нужду Виктора.
Бедность придавила плотника. Его охватывали то робость, то гнев. Злость и тоска сжигали его. Он изо-всех сил старался показать себя независимым, гордым и сохранял, насколько мог, внешнее спокойствие. Пышная борода скрывала от людей растерянное, взволнованное лицо Виктора, и люди считали его решительным. Язык его не знает пощады, и Виктор иной раз наговорит в лицо то, чего другой бы ни за что не посмел сказать открыто.