А хохот рокотом продолжал разноситься по саду. Вдруг молния зигзагами пронизала небо, и Солнцев с Марфушей в двух шагах от себя увидели бедного, с сверкающими от гнева глазами боярина Всеволожского.
Марфуша вскрикнула, побледнела и повалилась на мокрую траву. Солнцев не помнил себя от ужаса.
-- Раненько, раненько стали миловаться, -- говорил между тем Всеволожский, -- раненько стали собираться свадьбу играть, когда покойнику и сорок дней не вышло! Похоронить бы следовало его сначала да поминки справить, а потом уже о свадьбе-то думать.
-- Чур меня, чур, -- в ужасе шептал Солнцев, -- исчезни, окаянный!
Привык дружинник сражаться с живым врагом, привык не бледнеть перед явною смертью в боях, но встречаться с выходцами с того света, с нечистою силою ему было не по силам.
-- Что ж молчишь-то, дьявол? Не узнал меня, что ли? -- гремел грозный голос боярина.
-- Чур меня, чур! -- продолжал бормотать перепуганный насмерть Солнцев.
-- Чего чураешься-то?! Чураются только от чертей да леших, а я, слава Те Господи, жив ещё. А ты думал небось, что убил меня? Богатством моим да женой хотел завладеть? Прошибся, парень, маленько, поспешил больно, видишь -- живёхонек я, разделаться с тобой пришёл, -- проговорил он злобно, бросаясь на Солнцева. Его жилистые, старые руки схватили дружинника за горло.
Солнцев почувствовал на своей шее тиски, опамятовался. Он увидел, что имеет дело не с нечистой силой, не с привидением, а с живым человеком, со своим злейшим врагом, которого он считал умершим. Самообладание вернулось к нему, но в глазах у него от удушья позеленело. Он собрал последние силы, схватил левой рукой за боярскую бороду, а правой нанёс удар в висок Всеволожскому. Тот мгновенно выпустил шею дружинника и как скошенный сноп тихо повалился на землю.
-- Авось теперь не встанешь, окаянный! -- приходя в себя, проговорил Солнцев.