Всеволожский вошёл в терем и при виде молящейся жены остановился у дверей. Лицо его было мрачно, глаза сурово глядели из-под седых, густо нависших бровей. Видно, что что-то тяготило. Он крякнул.
Боярыня медленно поворотила голову, и лицо её исказилось, тоска заблестела в её чёрных глазах. И болью, жгучею болью сжалось её сердце.
Красота боярыни поразила Всеволожского. Он невольно отвёл глаза, перед ним бледнела комета. Ещё суровее сделалось его лицо. "На грех лукавый наводит!" -- пронеслось в его голове.
-- Ты что же это растрепалась да опростоволосилась? -- сердито говорил он. -- Что не спишь? Тут знамение Господне, а она полуночничает!
-- За грехи, за князя Бог посылает знамение! -- резко сказала боярыня.
Этот тон, небывалый, никогда прежде им не слышанный, поразил боярина, он оглядел с ног до головы жену.
-- Не твоего бабьего ума это дело, ложись лучше спать, -- проговорил он.
Боярыня дрожащими руками начала раздеваться; она чувствовала себя как на пытке.
-- Спи одна, я к себе пойду, мне недосуг! -- молвил боярин, поворачиваясь к двери.
Боярыня вся вспыхнула, она не ожидала такого конца. Едва успел выйти Всеволожский, как она бросилась к двери и заперла её на задвижку. Благодарными глазами взглянула она на образ.