-- Я, я, родимая, солнышко моё красное! -- задыхаясь, бросился Солнцев к боярыне.
Вошли остальные и не без ужаса смотрели на ополоумевшую почти женщину.
-- Обманул, обманул, -- говорила между тем боярыня, -- сказал, не придёт, а он меня в могилу с собою унёс, в склеп запер!
"Четыре дня, -- бормотал Симский, -- как с голоду то не померла, а маленько, кажись, рехнулась. Что же с ней теперь делать, куда девать её? Здесь оставить нельзя, вернётся сам, ещё хуже наделает, убьёт, пожалуй".
-- Михайло Осипович, а Михайло Осипович! -- окликнул он Солнцева. -- Боярыню держишь в одной сорочке в подвале, нещто это дело! Одеться ей нужно, а там дальше подумать, что делать с ней. Мы уйдём в покои, а ты проводи её и к нам приходи, там что ни на есть придумаем.
И Симский с холопами начал подниматься наверх, в хоромы.
Вскоре к нему явился и Солнцев.
-- Что же теперь делать? -- спросил его Симский.
-- Не знаю, -- в раздумье заговорил он, -- только мнится мне, что здесь её оставлять нельзя.
-- Вестимо, из могилы добыли да опять старому дьяволу на растерзание отдавать? А он, того и гляди, явится.