А когда его везли в перевязочную, он визжал и всхлипывал гнусаво:

— Ой, пустите! Ой, не надо! Ой, красавчики!

Все смотрели с презрением на этого визглявого труса. Ребята отлично знали, что болезнь у него такая тяжелая, как у многих других, и им было тошно слушать его непристойные вопли.

— Перестань трепаться, — говорил Соломон. — Ты хуже Бубы, ты срам и позор для всей Солнечной. Посмотри на Энвера. У него и спина, и колено, и почки, а разве он слюнявится, как ты? Посмотри на Федю: ему только что выскоблили коленную чашку…

Илько ухмылялся, ежился и говорил: «простите, извините», а назавтра снова разыгрывал труса.

Ябеда он был невозможный. Только и слышно было от него с утра до ночи:

— Зоя Львовна, Володя дражнится…

— Зоя Львовна, Симка кидается дохлой улиткой.

— Зоя Львовна, Петька называет меня Чемберленом…

И если Зоя Львовна делала виноватому выговор, Илько поддакивал и смотрел ей в глаза по-собачьи. Но стоило только старшим от него отвернуться, он пакостил исподтишка всем и каждому.