Это чрезвычайно поучительно. Чуть только Репин сказал себе: «отныне меня интересует лишь мастерство, лишь живописная техника», — как именно мастерство и живописная техника предательски изменили ему.
Это ощущал и он сам. В 1892 году он писал, уезжая в деревню:
«Ах, если бы… это прикосновение, близкое к земле, возобновило бы мои силы, кот[орые] в Петерб[урге] в последнее время стали порядочно хиреть»[76]И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. 2, с. 179..
«Напрасно Вы чего-то еще ждете от меня в художестве, — писал он Тархановой в 1894 году. — …Не те силы и не та уже страсть и смелость, чтобы работать с самоотвержением. А требования все выше, а рефлексов все больше…» [77]Репин И. Е. Письма к Е. П. Тархановой-Антокольской и И. Р. Тарханову, с. 31..
И ей же через несколько месяцев:
«Я не могу ни на чем из моих затей остановиться серьезно — все кажется мелко, не стоит труда»[78]Репин И. Е. Письма к Е. П. Тархановой-Антокольской и И. Р. Тарханову. с. 33..
И Жиркевичу в том же году:
«По отношению к искусству я нахожусь теперь в очень безнадежном состоянии…»[79]Репин И. Е. Письма к писателям и литературным деятелям, с. 114..
Словом, самый тусклый период в его творческой деятельности прошел именно под знаменем «искусства для искусства». Его художественная практика показала с величайшей наглядностью, что это знамя не могло привести к созданию крупных произведений, что, едва лишь он встанет под это знамя, он становится плачевным неудачником, и его дарование блекнет [80]Были, конечно, у него превосходные вещи и в этот период, но их оказалось меньше, чем во все предыдущие годы: автопортрет (1894), портреты Л. И. Шестаковой, Н. Н. Головиной, А. В. Вержбиловича (1895)..
И каких только мер не принимал он, чтобы поднять свои упавшие силы!