Комната мамы и Коли оказалась совершенно пустой — ни кровати, ни стола, ни стула. Агата сказала, что у нее есть кушетка, лишняя, и эту кушетку можно пока поставить к ним в комнату. Но мама решила, что нужно прежде всего вымыть пол и окна. Она всегда все начинала с мытья. Коля схватил ведро и побежал к колодцу с журавлем. Колодец был совсем такой, как прежде, и когда журавль заскрипел, Коля вздрогнул от радости: так скрипел один только этот журавль на всем свете. А между тем по дому уже разносился запах подсолнечного масла — Агата жарила картошку на всех. Они наскоро пообедали в Агатиной комнате. Потом мама разулась, подоткнула юбку и принялась за мытье. Вода разбегалась по стертым половицам.
Коля сидел в углу на корзине, а Агата стояла в дверях.
Она была молчалива. Нервным, порывистым движением руки она поминутно откидывала волосы, падавшие на лоб. Рассказала только, что все время оккупации прожила в деревне у тетки, а теперь будет снова работать здесь, в школе — преподавать арифметику. Впрочем, об этом она писала уже в своем письме. Зато мама, шлепая босыми маленькими ногами по мутной воде, говорила много и оживленно. Она была возбуждена возвращением домой и все не могла успокоиться. Она рассказывала, как они жили сначала в Ярославской области, потом в Челябинской, как она работала зимой в детском саду, а потом в колхозе; очень смешно передразнивала свою челябинскую квартирную хозяйку и сама смеялась.
Смеясь, рассказывая, мама все вымыла. Перенесли кушетку, нашли в коридоре кухонный столик и поставили на то место, где прежде стоял папин письменный стол. Мама открыла корзину и вынула оттуда коврик.
Этот коврик Коля знал с тех пор, как себя помнил. Он висел когда-то на стенке в этой комнате. На нем вышиты были белки: одна глядит вправо, другая — влево, третья — опять вправо, четвертая — влево, и так дальше. Этих чередующихся белок Коля, когда учился говорить, прозвал почему-то «вери-мери». Так коврик этот до сих пор мама и Коля называли «вери-мери».
За время войны они часто переезжали с места на место, жили во многих чужих домах, и всюду мама прежде всего вешала на стенку «вери-мери». И в чужой, непривычной комнате сразу появлялось что-то родное. Этот коврик был как бы частицей их дома, всюду следовавшей за ними.
Теперь «вери-мери» повесили над кушеткой, на то самое место, где он висел когда-то.
Стол накрыли клеенкой и придвинули к нему самую большую корзину — вместо стула. День кончился, уже темнело. Взорванная немцами электростанция еще не работала, и Агата принесла коптилочку — аптечную склянку с фитильком. Коптилку поставили на стол, на то место, где когда-то стояла папина лампа, и на фитильке вспыхнул огонек, словно желтая капля. И едва вспыхнул огонек, на стенах зашевелились тени — мамина и Агатина, — совсем так, как до войны.
И вдруг Коля вспомнил, как он лежал вот в этом углу на кровати, и огромная папина тень, слегка качающаяся, чернела на стене, задевая головой потолок. Сейчас этой тени не было, и никогда уже не будет.
Слезы подступили к Колиным глазам. Но он справился с ними. Он никогда не плакал при маме.