Он повернулся к Насте и спросил:
— Ты узнала меня?
— Узнала, — ответила Настя. — Вы сидели в углу, в землянке, когда я была там в последний раз.
— Да, — сказал Виталий Макарыч, — я сидел в землянке у Архипова, когда ты пришла к нему просить, чтобы он взял тебя к себе. Мы с Архиповым очень удивились, и Архипов спросил, не бьет ли тебя отчим. Ты сказала, что не бьет, а только запирает в чулан, но тебе это ничего, ты привыкла, и все-таки просила Архипова взять тебя к себе и обещала ему стирать, и прибирать, и обед готовить. Отчего ты хотела уйти от Козикова?
— Мне не нравилось, что к нему по ночам приходил немец, — сказала Настя.
— А ты знала, что Архипов помогает партизанам?
— Нет, я ничего тогда не знала. Я знала только, что он очень не любит немцев. Я видела, как его жену угоняли вместе с другими женщинами в Германию, и знала, что у него сожгли дом, и сыновья его убиты, и что он поселился один в темной яме на берегу реки, и мне было жаль его, и я приходила к нему в гости. И когда я решила уйти из дома на острове, мне захотелось поселиться вместе с ним и помогать ему.
— Не мог я тогда взять тебя! — внезапно воскликнул Архипов, зашевелившись в своем темном углу. — Не мог я взять тебя, потому что жил у меня Николай Николаевич, и никто не должен был знать, что он у меня живет!
— Вспомнил я, что у Козикова живет девочка, — продолжал Виталий Макарыч. — И странный разговор этот вспомнил, когда она хотела уйти из родного дома, а почему хотела уйти — неизвестно. И стал я думать об этой девочке и понял, что только она одна, быть может, могла бы мне рассказать о том, что случилось. Но где она? Я стал искать ее и узнал только, что с той самой ночи она исчезла бесследно… И вдруг Архипов получил от нее письмо!..
Виталий Макарыч замолчал и задумался, и молчал очень долго. И все молчали вокруг, никто не шевельнулся, не двинулся с места. Потом Виталий Макарыч внезапно повернулся к Коле и посмотрел на него — внимательно и ласково.