Теперь от вокзала ничего не осталось, кроме двух зубчатых стен с широкими проломами, и самым удивительным казалось то, что стены эти по-прежнему были вокзалом. Хотя толпа совершенно не считалась с расположением дверей, а шла прямо в проломы, пробитые в стенах снарядами, Коля, войдя вместе со своими корзинами в разрушенное здание, увидел, что вокзал жив. Вместо потолка над Колей было пасмурное небо, в котором кружили черные галки, но мимо него с грохотом пронеслись тележки, развозившие багаж, перед кассами стояли очереди, девушки в железнодорожной форме проверяли билеты, лязгали весы, взвешивая тюки и чемоданы, в новеньком, светло выкрашенном киоске продавали воду с разноцветными сиропами, даже на какой-то дощатой перегородке с дверью висела надпись: «Комната матери и ребенка».
Коля протащил корзины почти через весь вокзал, но возле пролома, за которым уже видна была привокзальная площадь, снова опустил их на пол. У него звенело в ушах, сердце громко стучало, и он чувствовал, что не может протащить корзины больше ни шагу. А ведь их нужно пронести через весь город до самого дома. Ему было неловко перед мамой. Он чувствовал, что она стоит рядом и ждет. Он боялся взглянуть на нее.
— Ну, теперь я, — сказала мама и протянула руку к корзине.
Но Коля отвел ее руку в сторону:
— Я сейчас… Еще полминутки…
Он жадно глотал воздух, чтобы скорей отдышаться.
— Эй, донести? — крикнул сухонький старичок в солдатских ботинках и обмотках.
Мама внимательно посмотрела на него. Он не внушал ей доверия.
— Куда вам? — спросил он.
— В слободу.