— Не может быть! — вскричал я. — Ни одно дерево не может прорасти такую толщу.
— А почем вы знаете, что здесь толща? Этот корень живой, он полон сока. Мы его сейчас вывернем. Подкатите мне под ноги тот камень. Я хочу удобнее ухватиться.
Он понатужился, раздался треск, и сырая земля посыпалась нам на головы.
Глава двадцать вторая. На приступ
— Товарищи, — сказал Сыроваров, когда стрельба стихла и остатки измученного, израненного отряда окружили его, — нам остается только одно…
Он взглянул на черные скалы, громоздившиеся у него за спиною, на глубокую долину, подернутую прозрачным зеленоватым кружевом чуть распускающихся листьев, на высокий клен, выросший из полуаршинной терраски над их головами и каким-то чудом удержавшийся там, на веселое майское солнце, и затем на изможденные заросшие бородами лица своих молчаливых друзей.
И один из них, бывший уральский рабочий, с красным зубчатым шрамом на правой щеке, докончил его фразу:
— Умереть.
Девятнадцать храбрецов стояли на маленьком горном уступе и смотрели, как два белогвардейских полка, хунхузский стрелковый и тянь-шанский саперный, приготовлялись к атаке. Полки подходили к горе по-батальонно, в полном порядке, и было видно, как вспыхивали на солнце их штыки, когда они выходили на открытое предгорье. Им незачем скрывать своих передвижений — у красных вышли патроны и их не стоит бояться.
А здесь наверху осталось только знамя, даже, впрочем, не знамя, а рубашка красноармейца Смирнова, под которым вчера была убита лошадь — он упал под нее, и она залила его рубаху своею кровью. Теперь эта рубаха, пробитая тридцатью восьмью пулями, болталась на длинном шесте, честною конскою кровью сияя врагам.