Профессор вытащил из клетки мышей и сунул их в карман пиджака. Мы оделись и вышли на обледенелую деревянную платформу. Дул пронзительный морозный ветер. Мы вошли в станционное здание.
Но здесь не было ничего, кроме бака с горячей водой. Профессор спросил у сонного почтово-телеграфного служащего, не знает ли он, где здесь можно поесть.
— Как же, — ответил тот, с удивлением рассматривая колоссальную тушу профессора: — тут за вокзалом площадь, и на той стороне — трактир.
Площадь оказалась просто большим полем. Вдали мелькали огоньки домишек. Мы шли, хлюпая по снегу и натыкаясь в темноте на большие пни, торчащие посреди площади.
— У вас есть часы, Аполлон Григорьевич? — спросил профессор.
— Нету, — ответил Шмербиус, — но времени еще очень много. Часы, должно быть, есть в трактире.
Наконец, площадь осталась позади, и мы очутились в трактире. Это была большая вонючая комната, тускло освещенная керосиновой лампочкой.
Профессор налетел на бутерброды и принялся с жадностью уписывать их. Я последовал его примеру. Но Шмербиус не прикоснулся к еде.
— Я вегетарианец, — сказал он трактирщику, — Я ваших бутербродов не ем. Мне бы винегретцу, салатцу, капусты бы кислой…
— Капусты, это можно, — сказал трактирщик. — Марья, возьми-ка тарелочку и принеси капусты.