— Уа! уа! — не своим голосом завизжал профессор, вскочил на ноги и кинулся прочь от стола.
Как две белые молнии, мыши соскочили со стола и бросились за ним вдогонку. Зворыка, похожий на гигантский волчек, вертелся посреди комнаты. Мыши вскарабкались ему на плечи, с плеч на голову, бегали, прыгали, скакали по его огромному телу. Он хохотал с диким грохотом, лопоча какие-то бессмысленные слова. Это продолжалось минут пять. Наконец, он остановился, вытер со лба пот, посадил мышей на свою просторную ладонь и, запыхавшийся, улыбающийся, сел на свой стул.
— Они меня совсем замучили, — сказал он, отдышавшись. — Это самые непоседливые мыши в мире.
— Простите, профессор, — заговорил я, — мне все же хотелось показать вам эту бумажку.
— Ах, да, бумажку, имеющую прямое отношение к геологии. В нее вам завернули сосиски. Слушайте, покажите мне ее завтра. Геология мне осточертела, ведь, я уже тридцать лет занимаюсь этой проклятой наукой, да и у вас усталый вид. Вот если бы в нее до сих пор были завернуты сосиски… Я безумно люблю сосиски! Давайте, купим сосисок! Авось, их на этот раз завернут в какую-нибудь более забавную бумагу.
— Профессор, считайте меня безумцем, сбежавшим из сумасшедшего дома, но прочтите эту бумажку! — закричал я. — Умоляю вас…
На этот раз моя взволнованность подействовала на Зворыку.
— Если это так спешно… я готов… — пробормотал он.
Я протянул ему помятый, засаленный лист бумаги, исписанный мелким прыгающим почерком. Это был не имеющий ни начала, ни конца отрывок из записок, сбивчивых и взбалмошных. Профессор брезгливо взял двумя пальцами лист, напялил на нос очки и стал медленно, с трудом разбирая почерк, читать вслух:
— „…а отец мой был парикмахером в Екатеринославе. Его считали хорошим мастером, брил он чисто и быстро. Человек он был тихий, скромный, все спрашивал клиентов: „не беспокоит-с?“ Но раз в год непременно выпивал и тогда престранным образом издевался над клиентами. Выбреет одну щеку и уйдет. А то пришел к нему раз один генерал — старичек с густыми усами и бровями, но совсем лысый. Только на макушке три белых волоска торчат. Отец мой бреет его и все на волоски смотрит. Да вдруг как хватит один волосок — чик! — и вырвал. „Ай, что это ты?“ — спрашивает генерал. А он — „ничего — говорит, „ваше высокопревосходительство, ничего, сидите смирно“. А сам через минуту — чик! — и второй волосок вырвал. Этот, верно, крепче сидел, потому что генерал подскочил даже и кровью налился. „Что это ты, болван, делаешь?“ — кричит. А отец: — „ничего, не извольте беспокоиться“, — и дальше бреет. Подождал, подождал, да хвать за последний волос. Тут генерал рассвирепел, вскочил, и как был в мыле, на середину парикмахерской выскочил. „Да ты крамольник!“ — кричит, — „да ты власть ниспровергнуть хочешь, да я тебя в Сибирь упеку! — „Да нет, что вы, я ничего…“ — говорит отец, а сам волоски на свет рассматривает. Насилу мать моя тогда генерала уговорила.