На следующий день я проснулся первый. Профессор еще спал, широко раскинувшись и громко храпя. Костер потух, и холод был зверский. Я сложил в кучу последние остатки иконостаса и поджег их. Затем вылез в окошко, чтобы размять застывшие ноги и посмотреть, что стало с нашими лошадьми.
Спрыгнув с окошка в снег, я зажмурился от ослепительного света. Был морозный, тихий, солнечный день. Глубокий снег, покрывавший кладбище, снял и искрился. Сзади чернел лес, а впереди, вдалеке, подымались зубчатые горы.
Моя лошадь пропала бесследно. Сорвалась ли она с привязи или ее завели — не знаю, но ни следа ее не мог я найти. От несчастной же лошади профессора остался один только окоченевший труп.
Но самым удивительным, самым ошеломляющим было то, что в двух шагах от меня начиналась людная городская улица с большими каменными домами. Проезжали извозчики, дворники сгребали снег, школьники шли в школу. О, чудесница-метель, как ты одурачила нас! Мы потеряли двух лошадей, выбились из сил, провели ночь на замерзшем, ледяном полу, в то время как под боком находился город с гостиницами, магазинами, конюшнями!..
Я кинулся в часовню к профессору. Он уже проснулся и, стоя на коленях, внимательно разглядывал стену.
— Профессор! — закричал я, спрыгнув с окошка в середину часовни, — здесь город, люди!
Но профессор даже не обернулся. Он продолжал разглядывать стену, беззвучно шевеля толстыми губами.
— Профессор, идемте, — продолжал я, — мы отлично позавтракаем, отдохнем.
— Какое вчера было число? — неожиданно спросил он меня.
— Второе апреля, — с удивлением ответил я: — но зачем вам это?