— Я чужих писем не читаю, — ответил я, оскорбленный таким подозрением и сгорая от любопытства. Но он уже забыл обо мне, сунул письмо в карман и большими шагами пошел к двери кабинета.
— Ты разве не будешь есть? — крикнул я ему.
Он обернулся.
— Нет.
Потом помолчал, нерешительно глядя на меня, как бы соображая, пойму я его или нет, и вдруг сказал:
— Послушай, ты целыми днями шатаешься здесь по улицам. Скажи, не встречал ли ты около нашего дома сгорбленного человека с огромным красным галстуком на груди? Он одет в старый грязный фрак, ходит без шляпы, лыс, горбонос, и у него такие… странные глаза?
— Нет, я не встречал такого человека.
— Если встретишь, сейчас же беги ко мне и скажи.
Он вынул письмо из кармана, вошел в кабинет и заперся на ключ.
Я был совершенно подавлен и письмом из Боливии, и нежданной отцовской лаской, и этим сгорбленным человеком с огромным красным галстуком, которого я могу встретить у нашего дома. Я строил бесчисленные объяснения отцовским тайнам, но чувствовал, что не только не приближаюсь, к разгадке, но, наоборот, запутываюсь все больше и больше.