-- Не дали. Представь себе. Касса, -- говорят, -- открыта у них по понедельникам, а сегодня четверг. Понимаешь?
-- Но, ведь, так нельзя. Ведь, у нас в доме два рубля. И эти рисунки твои... Они отнимают время. Ты честь делаешь, что даешь им в такой журнал. И денег не платят? Что такое? -- растерянно говорила Анна Николаевна, негодуя и огорчаясь.
-- Ничего, ничего. Все уладится. Я придумаю что-нибудь, -- бормотал Полянов.
-- Конечно, уладится. Я сама знаю. Но когда -- вот вопрос. Я, Саша, по правде сказать на выставку надеюсь. На этот раз раскупят твои natures mortes. Это уж наверное. Быть того не может, чтобы их не купили.
-- Выставка вздор, -- угрюмо отозвался Полянов, пожимая своими костлявыми плечами. -- Покупают тех, кому повезло, кто умеет любезничать с критиками и меценатами. Так всегда было, так и будет. Надо что-нибудь другое придумать.
Но Анна Николаевна не хотела расстаться со своею надеждою,
-- Вовсе не вздор выставка. У Ломова покупают, и у Табунова покойного тоже покупали. Почему же у тебя не станут покупать?
Но Полянов с таким отчаянием обхватил голову руками и так безнадежно-уныло всем своим телом опустился на дырявый диван, что Анна Николаевна тотчас же замолчала.
-- С выставкою ничего не вышло. Я с ними поссорился, -- проговорил он, наконец, неохотно и глухо. -- Жюри выбрало из десяти моих работ только одну. Я тогда взял ее обратно. Понимаешь?
Анна Николаевна побледнела: