Александр Петрович, чем-то расстроенный и озабоченный, войдя в гостиную, где было очень много дам, в ленивой задумчивости исполнял обряды приветствий и целовал дамские ручки. В конце концов очутился он перед супругою, весьма кстати сказать миловидною, одного известнейшего коллекционера и отчасти мецената. И вот в тот момент, когда Александр Петрович наклонился, чтобы поднести к губам ручку этой самой миловидной дамы, просунулся как-то между ними сам супруг, и Александр Петрович в странной рассеянности чуть-чуть не приложился губами к пухлой и волосатой, в перстнях, руке меценатствующего миллионера. Правда, в самое последнее мгновение он отшатнулся от этой руки, но все-таки первоначальное движение его было вовсе не двусмысленно. Кое-кто это заметил и фыркнул, а сам сконфуженный меценат отдернул руку почти в испуге с таким видом, как будто бы Александр Петрович обнаружил явное намерение его укусить.
Вот этот глупенький и забавный случай, когда-то очень неприятно подействовавший на мнительного Александра Петровича, все время припоминался ему теперь. Сначала Александр Петрович никак не мог сообразить, почему именно этот случай так неотвязно стоит в его воображении, но в конце концов догадался и даже успокоился. При этой нелепой сцене присутствовал князь Алексей Григорьевич Нерадов. И, кажется, все это очень хорошо видел и даже улыбнулся, правда едва приметно, но все-таки улыбнулся, и Александр Петрович успел заметить след этой улыбки на его надменных губах.
-- Все это вздор и суета, -- прошептал Александр Петрович. -- Но как же быть с Танечкою? Она обвенчается с князем Нерадовым. Значит, ее фамилия будет Нерадова. Но разве это возможно? Впрочем... Господи! При чем тут я?
Ему мучительно захотелось спать. Он прислонился к углу дивана и тотчас же заснул. Спал он долго, а когда проснулся, поезд подходил к станции. Очутившись на перроне, он вдруг почувствовал, что предельно устал. И ему казалось, что на него навалилась тяжко вся его жизнь, все прошлое -- все дни и ночи, которые промаялся он на земле.
-- Отдохнуть бы, -- думал он. -- Ах, если бы не было за плечами этих прожитых лет. Да и времени если бы не было вообще...
И странное чувство оторванности от жизни овладело им опять. Ничего подобного он раньше не испытывал. Он вышел на крыльцо. Там стоял господин в медвежьей шубе с дамою: два финна сердито спорили о чем-то, указывая на дорогу; большие, мягкие хлопья снега падали откуда-то с черного неба и засыпали крыльцо, дорогу и извозчиков, которые сидели на козлах недвижно закутанные в плащи.
Александр Петрович сознавал, что снег, извозчики и дорога в елях относятся к тому, что было прежде и что имело для него какое-то значение, а теперь все это уже никакого отношения не имеет к тому, что, по-теперешнему его понятию, важно и нужно. А теперь нужно и важно только одно -- отдохнуть и так отдохнуть, чтобы ничто уже не угрожало покою.
Он еще продолжал машинально, автоматически что-то делать и говорить. Он даже кому-то платил деньги. Но все эти действия как будто исполнял какой-то прежний сомнительный Александр Петрович, а самый настоящий новый и несомненный Александр Петрович весь был поглощен другим делом, о котором он до сих пор вовсе не имел понятия.
И потом, когда он оказался в отеле, сосредоточенное и напряженное чувство ожидания чего-то важного и последнего ничуть в нем не рассеялось. Он терпеливо ждал, когда его оставят в комнате одного и ему можно будет запереть дверь.
Когда кельнер ушел, Александр Петрович осмотрел свою комнату. Он заглянул в шкаф и посмотрел под кровать и так как под кроватью было темно, зажег свечу и, став на колени, убедился, что там в самом деле никого нет. Успокоившись, он принялся ходить по комнате взад и вперед, из угла в угол.