Сусликов звал его почему-то "каинитом" и любил философствовать с ним на разные темы. И с Филиппом Ефимовичем Паучинский был откровеннее, чем с другими. Однажды он проговорился как-то и высказал кое-какие мысли не совсем заурядный, касающиеся одной сусликовской темы. Оказывается, у господина Паучинского была своя собственная система, оправдывающая психологический уклон, известный под именем садизма. По мнению Паучинского, все без исключения могут быть подведены под какой-либо из двух существующих психологических типов. Каждый из нас либо садист, либо мазохист -- в широком разумеется, смысле. На этом действительном или мнимом законе он строил даже целую утопию или, как он выражался, "теорию морального равновесия".
Ровно в пять часов Семен Семенович Паучинский явился к князю Нерадову.
-- Очень рад, что вы пришли, -- сказал князь, внимательно рассматривая холодное лицо Паучинского. -- Я вас никогда не видал, слышал только о ваших делах кое-что и, представьте, лицо мне ваше знакомо совершенно, как будто бы я вас давно знаю. Таким я вас себе и представлял. Не странно ли это?
-- Вы проницательны, князь. Вот и все. И, должно быть, не случайно Федор Михайлович изволил однажды заметить: "Ведь, значит же что-нибудь лицо человеческое!" По характеру моему вы и лицо мое удачно определили.
-- Лицо человеческое? Федор Михайлович? Какой Федор Михайлович?
-- Достоевский. Я, князь, припомнил слова Федора Михайловича Достоевского. Я, конечно, по годам моим не мог быть с ним знаком, но, прочитав его изречение, почувствовал эти самые слова так, как будто слышал их из собственных уст Федора Михайловича.
-- Вот вы про что, Семен... Семен....
-- Семен Семенович. Меня зовут Семеном Семеновичем Паучинским.
-- Так. Я знаю, как вас зовут.
-- У вас так много бывает посетителей, князь, что не мудрено и забыть кого-нибудь.