-- Я очень рада за вас, милочка, что у вас дела хороши и что вы наследство получаете, -- сказала Марья Павловна, покосившись еще раз на ветхий прорванный диван. -- А кто собственно вам наследство оставляет и много ли?
-- А это дядя мой умер, который любил меня очень. Только, знаете, другие наследники хотят доказать, что он не в своем уме был, когда завещание подписывал. Тут, знаете, милочка, целый роман. А наследство большое, -- заводы, имения, акции разные... Одним словом, мне сказали, что если продать все, я получу миллионов двадцать или около того.
-- Ах, ты Боже мой! -- воскликнула Мария Павловна, пораженная, по-видимому, легкостью, с какою госпожа Полякова назвала цифру предназначенных ей капиталов. -- Ах, Боже мой! Какое будет приданное у вашей Танечки! Жалко даже, что у вас одна только дочка. И такая вы молодая. Странно как-то, что у вас еще детей нет. Я вот старше вас, а все еще хочу ребеночка иметь. У меня семь человек, а хочется новенького. Уж очень я их люблю купать, знаете ли.
-- А мне, Марья Павловна, даже смешно, когда вы о детях говорите. Подумать страшно, а не то что бы их желать. Я даже понять не могу, как это я Танечку родила. Как будто сон какой. Я и матерью себя чувствовать не могу. Мы с Танечкой, как сестры.
Марье Павловне показалось это признание таким странным и забавным, что она принялась хохотать с чрезвычайным простодушием:
-- Ну, и насмешили вы меня, милочка, вашими рассуждениями. Да почему же вам страшно о детях думать? Почему?
-- Как "почему"? -- удивилась Анна Николаевна -- Да, ведь, они когда-нибудь умрут непременно. Ведь, умрут! Ведь, они не просили меня на свет их производить. Ведь, это я отвечаю за все, за их жизнь, за боль, за смерть. А я даже и позаботиться о них не могу. Сама не знаю, как Танечка у меня выросла. Бог, должно быть, хранил.
-- И всегда Он! Всегда Бог хранит. И это даже закон такой, самим Богом установленный: "множитесь и плодитесь" или что-то в этом роде, милочка. Вы разве это не читали в Ветхом Завете?
Неизвестно, какой оборот принял бы этот философический разговор двух дам, но ему помешал Александр Петрович Полянов, неожиданно появившийся на пороге комнаты. Он был в пальто и в шляпе, потому что по рассеянности забыл снять их в передней. По-видимому, он не ожидал найти у себя гостью и, увидав Марью Павловну, нерешительно остановился, недоумевая.
-- Что это вы, Александр Петрович, уставились на меня, как будто я чудище заморское? -- засмеялась Марья Павловна. -- Не узнали вы меня, что ли? Я -- Сусликова. Кажется, и месяца не прошло, как мы с вами виделись.