-- Я помешала вам? -- спросила она робко и застенчиво.
-- Нет, нет, -- пробормотал я, тайно огорчаясь, что уже нельзя будет дописать этюд.
Кетевани Георгиевна села на траву и обхватила колени руками.
Я взглянул на нее, и во мне снова возникло то острое, беспокойное и сладостное чувство, какое я испытал, когда в первый раз увидел ее серо-зеленые глаза. Я положил кисть и палитру и сел рядом с нею.
-- Кетевани Георгиевна! -- сказал я, беря ее за руку, -- вы необыкновенная! Вы странная... Простите, что я так прямо и так нескладно говорю, но я не могу иначе. Я хочу сказать... Я хочу сказать... Ах, это так трудно выразить... Вы как-то влияете на меня... Я кажусь вам смешным и наивным? Да?
-- Почему наивным? Нет... Нет, -- сказала она, устремив на меня свои непонятные глаза.
-- Вы влияете на меня. Я не знаю, что это такое. Не влюблен ли я в вас? Нет, нет... Я не знаю. Я в это не верю. Ведь вот я признаюсь вам: мне не хотелось оторваться от работы, когда вы пришли. И я не думал о вас. А сейчас, если вы уйдете, я буду чувствовать себя несчастным.
Кетевани Георгиевна тихо и радостно засмеялась.
-- Ах, дайте мне ваши губы! -- прошептал я.
-- Не надо! Не надо, -- сказала она, слабо меня отстраняя и полуоткрывая свой рот.