В тот день и небо, и море, и фалезы -- всё было прекрасно. И за обедом (я обедал не дома, а в пансионе г-жи Морис) соседи мои казались мне приятными. С одним из них я даже разговорился, чего раньше не случалось. Это был поляк Дробовский, молодой человек лет двадцати семи.
Мне не было с ним скучно, но его чрезмерная любезность и непонятные пустые глаза несколько смущали меня.
После обеда он пошел меня проводить. Какие у него были странные жесты и поступь! Всегда казалось, что он слегка танцует: он подымался на цыпочки и прижимал руки к груди.
Я спросил его, не знает ли он рыжеволосой дамы с зелеными глазами.
Он как будто бы испугался моего вопроса и, смутившись, забормотал:
-- Нет, нет, я не знаю ее... Уверяю вас... Правда, я догадываюсь, о ком вы говорите, я заметил эту даму... Но, право, я незнаком с нею...
-- Ах, да, -- воскликнул он, продолжая прерванный разговор, -- вы сказали о славянской душе... Это верно. Мы очень порочны и ленивы -- это верно, но согласитесь, что здесь, на Западе, у всех какие-то опустошенные сердца. И у этих французов нет сердечного опыта, какой есть у славян... Мы все исполнены предчувствий и томлений...
-- А как вы думаете, -- спросил я, -- эта дама -- она русская?
Он совсем смутился.
-- Не знаю, не знаю, -- сказал он, отвертываясь и краснея.