«Как я мог унизиться до такой гадости? — думал Сережа, стыдясь самого себя и проклиная свою слабость. — Я опьянел тогда от виски. И виски тоже гадость и позор. И поступок мой — настоящая мерзость. Надо послать письмо Nicolas и все ему объяснить. Но как написать ему? Он все равно ничего не поймет».
В эти дни у Сережи началась вновь тоска по Верочке. И вечером однажды, не смея признаться самому себе, куда он спешит, вышел Сережа из дому торопливо и поехал на трамвае в Каретный ряд.
Ему отперла дверь все та же пахнущая мылом и щелоком кухарка и, узнав его, без доклада впустила в комнату, где Сережа в первый раз застал Тамару Борисовну.
— Посидите тут, — сказала кухарка, — подождите. Барышня сейчас занята.
— Мне, собственно, к Верочке… к Вере Борисовне, — пробормотал Сережа, но кухарка, не слушая его, побежала в кухню.
Из комнаты Верочки доносились громкие взволнованные голоса. Сережа узнал голос Верочки. У сестер, по-видимому, происходило объяснение весьма бурное.
— Ты должна ему прямо сказать. Он не смеет! Не смеет! — кричала Верочка.
Сережа не мог разобрать, о ком спорят сестры. Но они потом могли подумать, что он слышал их разговор, чего, быть может, они вовсе не желали. Сережа вышел в переднюю и громко сказал:
— Веру Борисовну можно видеть?
Но в это время в комнате Верочки раздались рыдания. Появилась, наконец, Тамара Борисовна. Увидев Сережу, она смутилась.